Пьяный Утопист
.P. ET .A. GEMINI
Света опять слишком много. Слепит, проклятый, жжется, словно живой огонь залит в прожекторы. Снова менять все надо, снова настраивать, снова оттачивать так, чтобы на сцене было удобно. Маскам-то, положим, плевать, им и видеть-то особенно не полагается, а вот самому на переднем плане находиться в тягость: уж вроде как не первый год практика общения с мертвым освещением имеется, а глаза всё равно как ножом режет. Когда нет дорогих гостей- можно и потушить его, оставив свечу на столе догорать да отбрасывать пляшущие тени на мозаику. Эх, были б только ноги- сам бы с огнем в пляс пустился, как бывало. По канату шаг-два-три без перерыва, это непременно, иначе камнем вниз да хребтом об землю. Это кукловод еще помнит.
Вечно стоять, впрочем, тоже скучно, да и вредно для спины. Снова все тело ноет, снова хочется ужом вывернуться да самому себе позвонки вывернуть напрочь, чтобы только не болели. Такая хворь паршивей любой язвы, от нее скрип в голове и кровь под ногтями, от нее на смуглой коже багровые раны: помнится, поначалу и вовсе катался по полу, завывая, пытался выцепить перелом да вытянуть из себя. Пальцы, богу хвала, крепкие, все тело на себе вынести могли раньше, а теперь вон кожу с мясом рвали в исступлении. От рук из-за этого вечно пахнет железом, даже когда театрал раскидывается в кресле у стола и повторяет трюк с монетой, простенький совсем по сути своей. Кулак согнутой руки к груди, другой трешь монетой о тыльную сторону ладони. Лениво, неаккуратно. Так, чтобы в нужный момент выронить на колени. Ну и само собой лицо удивленное, вздох, опять же, непонимающий до крайности.

"Ай, как же так, потерял, растяпа!"

Никто в городе такого не умеет. Терять правильно. Никто, кроме него.
Лицо от вечного оскала не болит лет так с четырнадцати. Если улыбаешься, то и публика тебя любит. Если публика любит- значит, ты представлению нужен, и нипочем от тебя не избавятся. Поэтому улыбаться, улыбаться шире, искренне и открыто каждому. И, соответственно, никому. Все они здесь уроды, почище цирковых: у тех все сразу ясно, ошибся- в расход и амба. А тут нет, каждый норовит страдания свои превратить в достоинство. Вздыхают о голосах за окном, войны ведут "наши с правыми", борются за власть над помирающей скотобойней, и за версту ночной театр обходят. А почему, спрашивается? А потому, что чуять не умеют, и чужого чутья страшатся. Опять монетка летит на колени. Вздох, удивленнее прежнего.

"Да что же это с руками сегодня?"

Да ничего с руками. Руки всю жизнь кормят и дай боже еще прослужат свой срок. Улыбка становится шире, быстрые пальцы отбивают по металлическому кругляшку быструю дробь "божьей коровки". Руки калеки тут могут жизнями повелевать безо всякого чутья, безо всяких масок да чудес. Почему, спрашивается, так много бритвенников на улицах? Любой идиот бритву на пальцы нацепит, да только тут же в кулачном бою и сгинет. Только те, кому ловкие руки театрала лично урок преподали, знают, как бить да куда. Он вроде как и не доктор, и не воитель, как некоторые, и не служитель. Его спроси, почему именно туда лезвие вгонять надо- плечами пожмет да отшутится, мол, у всех нас третий глаз имеется, а мой, негодник, еще и чужое брюхо вечно изучить норовит. Вообще шутит он вечно, непрерывно, сам с собой наедине даже. А иначе никак. Жизнь вокруг- игра, фарс, пляска с монистами разного веса, и в иное верить нельзя. Если вдруг на секунду представить, что нет за ширмой машинерии и декораций, то понимаешь, что за все расплата ждет в итоге, что вся кровь на руках отплатится сполна. От такого в темном театре чересчур жутко. Лучше уж шутом быть, им болтать можно сколько вздумается, им можно местную знать в обезьян обрядить да на люстре подвесить. Что с безумца возьмешь? Вот поэтому он для всех- безумец, болтливый дурак, вторая роль для столичных гостей, чудотворцев да врачевателей.

Пальцы разжимаются снова. Пустые.

Он умеет долго думать. Рассуждать, взвешивать, смеясь над чужой спешкой. Чужой язык, выученный по книгам, помогает делать речь настолько витиеватой, что правды и смысла в ней имеется на грош. Так театрал всегда и говорит, с выгодой для себя. Во всем нужна выгода. Калеке надо втройне о собственной шкуре волноваться, такого каждый сожрать попытается при случае, прыгнув к открытому горлу. Прыгнет, захрипит протяжно, да и свалится совсем, увлекая за собой хрупкое тельце и поливая его темной кровью. Глупо думать, что отсутствие видимого оружия означает полную беспомощность.
Сила Марка в руках да в глазах. Одни кормят, другие хранят. Янтарный взгляд бешеный, живой, жадный, страстный, кровожадный...все вокруг надо схватить да на зуб попробовать рано или поздно. И уж когда хребет зазевавшегося хрустнет под белыми зубами- можно и новую Маску заместо него выводить на сцену. Маски тем и хороши, что любого заменят. Так вот и сидит их хозяин в вечном полусумраке, ждет, слушая детей и шепча горожанам пугающие сказки. Кто-то да поддастся, кто-то да шагнет с перил Собора, грудину невинной раскроет, потянется за гибнущей душой- тогда и хватать можно. Зубами-то всего разок клацнуть, и все. Ни тебе гения, ни тебе воина, ни тебе распутницы. Только тихий смех, да шорох монетки в пальцах, да звук капающей с пухлых губ крови. Она есть жизнь, она есть костры в ночи, топор копыт, песни в полный голос и смех до упаду, она есть запах травы и резких пряностей, она есть вкус сладкого муската и липкой патоки.

В отнятом от груди кулаке монеты тоже нет.

Марк Бессмертник ласков, терпелив и дружелюбен. Он помнит прошлые свои жизни, но любит эту более всего. Помнит, как мальчишка в золоченой карете боялся всего и не гулял без мамы. Его убили чужие артисты с каркающим языком, напоившие приторным зельем до потери души да памяти.
Помнит, как паренек в яркой рубахе мечтал тонкими палочками ног плясать по горящему канату так, чтобы все ахали. Он сделал всего два шага в тот день, и умер, поплатился хребтом впервые.
Помнит, как подросток был силен и смел, поднявшись на хромых ногах и надеждой своей собрал вокруг себя цирк таких же храбрецов. Подросток этот умер от ударов того, кто клялся ему так жарко. Хлыстом через плечо и грудь, тяжелой дубиной по костям и снова по хребту, брошенный подыхать под чужим забором.
Определенно, сейчас лучше всего. Все ненужные умерли. Добрый, мечтательный, любимый- все они. И остался Бессмертный, потому что больше убивать было нечего.

Монетка всегда испаряется.

Марк Бессмертник красив и знает это. Невысокий, плавный, с породистым лицом, он полон яркого золота и роскошного пурпура. Смуглую кожу не портят шрамы, белоснежные клыки не пугают окружающих, мягкие кудри роднят его с ангелами на картинах, теплый голос все сказанное делает личным и мудрым. Он пружиной поднимается с места, легко опираясь на трость и взмахом руки приказывая очистить сцену. Снова бьет в глаза свет, снова надо выходить вперед. Монетка крутится среди пальцев свободной руки, тускло мерцая отблесками затухающей свечи. У него снова гости.

- Наимудрейший господин Бакалавр! Что привело вас в такой час? И кстати, прошу, пока не забыл вовсе: передайте мои соболезнования новому коменданту при встрече. Не откажете ведь в такой малости?

Марк Бессмертник страшнее шабнак, лживее Крысиного Пророка, сильнее чумы. Марк Бессмертник- невозможное чудо, созданное людьми и пожравшее создателей. Для него нет разницы между Утопией, Термитником и Смиренниками, куклы все одинаковы изнутри. Первые просто сулят выигрыш получше да пищи побольше.

.P. ET .A. GEMINI